Балаклава — колыбель пиратства.

Сколько названий у этой бухты! Сюмболон, Симболон, Чембало, Ямболи, Балаклава... Очень трудно описать всю историю с географией «оригинальнейшего уголка пёстрой русской империи». И эти слова Александра Куприна хорошо характеризуют берега южнее нынешнего Севастополя. Всего не охватить, но вот начало начал... Тем более связано оно с романтикой и трагедией пиратства, с давних времён возникшего именно на крымской земле.



Нет, капитан Блад или там кровожадный Морган не захаживали в Чёрное море. Как не был здесь и какой-нибудь Джек-Воробей. Но без всхлипов воды под примитивным веслом в этой чистейшей бухте Гераклейского полуострова история пиратства будет неполная. Ведь истоки опасного дела джентльменов удачи начинаются с седой крымской древности.

Археологические данные свидетельствуют, что освоение прибрежных вод нашего полуострова началось ещё со времён неолита. В тот древнейший новокаменный век жители гористого берега додумались до плотов и примитивных лодок. Но со временем мореходство совершенствовалось — появились так называемые камары.

Это такие суда, прообраз ладей руссов и казачьих «чаек». Название, правда, уже времён римского присутствия на Чёрном море: как свои лодки называли тавры, неизвестно. Могли быть маленькими, в десяток гребцов, а могли строиться вместимостью в пятьдесят-шестьдесят человек. Отличием камар были особенности их устройства: наращиваемые борта, закрываемый шкурами верх (парусов на камарах не было), приподнятые и одинаково заострённые нос и корма, возможность быстро двигаться на вёслах вперёд и назад без перестановки руля — оттого и простота в управлении.

Так вот эта самая седая древность на нашем полуострове связана с таврами, населявшими горный Крым, который по имени этих племён назывался тогда Таврией или Тавридой. Горные племена тавров находились на более низком экономическом и культурном уровне развития, слабо контактировали с греками и прослыли у них диким и жестоким народом. А главным источником по истории взаимоотношений двух древнейших народов Ойкумены, населённой земли, стали для нас мифы и сообщения историка Геродота, жившего в пятом веке до нашей эры.

Впервые тавры упомянуты в его «Истории». В этом сочинении, датированном серединой V века до нашей эры, Геродот кратко описал территорию, населяемую таврами. По его словам, это гористая, выступающая в Понт страна, расположенная между Керкинитидой и Херсонесом Скалистым, или, если пользоваться современными топонимами, между Евпаторией и Керченским полуостровом. «Отцу истории» принадлежит и наиболее яркое описание обычаев горцев. Они приносят в жертву богине Деве потерпевших кораблекрушение или захваченных в открытом море эллинов. «Живут тавры грабежами и войной», — подытоживает Геродот.

Традиция, начало которой в отношении тавров положил Геродот, осталась определяющей для почти всей античной историографии. В большинстве случаев древние авторы более или менее подробно пересказывали Геродота или придумывали собственные «псевдотаврские» сюжеты. К числу последних принадлежат такие знаменитые, как «Ифигения в Тавриде» Еврипида и некоторые эпизоды «Посланий с Понта» Овидия.

Независимым от Геродота источником, по-видимому, пользовался Страбон, по сведениям которого когда-то «скифское племя тавров» занимало большую часть Крыма, а наиболее опасными для мореходов были окрестности бухты Симболон Лимен, где тавры чаще всего устраивали засады.

О жестокости и суровых нравах тавров сообщают и другие античные авторы. Псевдо-Скимн, например, характеризует их следующим образом: «Тавры — народ многочисленный и любит кочевую жизнь в горах; по своей жестокости они варвары и убийцы и умилостивляют своих богов нечестивыми деяниями».

А вот под такими «деяниями» греки разумели пиратство. Сведения о процветании пиратства у тавров приводят и античные географы. Эти морские разбои, ставшие обычаем и доходным промыслом, покрыли таврическое побережье столь печальной славой. Понтийское пиратство временами принимало невиданный размах, парализовывало морскую торговлю и плавания настолько, что боспорскому царю Евмелу пришлось принимать активные меры борьбы государственного масштаба. Его войска напали в первую очередь на гавань Символов, находившуюся на месте современной Балаклавы. Эта исключительно удобная бухта была настоящим притоном таврских пиратов. Но это уже был третий век до нашей эры.

Однако справедливости ради надо отметить, что основными занятиями тех тавров, которые обитали в стороне от морского побережья, были земледелие и скотоводство, упоминается в мифах также ткачество. Лишь приморские тавры могли заниматься пиратством, да и то в сочетании с морским собирательством и рыболовством. Не так страшны тавры, как их малюют античные греки. Просто никому не хочется расставаться с товаром или денежками. Да и сами греки не прочь были побаловаться морским разбоем.

Об этом говорят и археологи, так и не нашедшие что-либо на берегах нынешнего Чёрного моря, что прямо указывало бы на пиратство тавров. Однако здесь есть два «но»... Во-первых, никто специально не искал, да и трудно сейчас найти таврские поселения в условиях курортного побережья. А во-вторых, на помощь нам может прийти наука о названиях — топонимика.

Рядом с Балаклавой, всего в нескольких километрах через горы, есть село Оборонное. Кругом — дубовые леса и виноградники Золотой Балки. Красивые место и название. Но нам интересно, как оно звучало до послевоенного переименования. Так вот, называлось селение Камары, причём с давних пор! Ничего не напоминает это отнюдь не комариное наименование? Да-да, чуть выше я уже описал древние пиратские суда — камары. Потому можно предположить, что именно в этих краях в древности изготавливали свои лодки тавры-мореходы. Леса в ту пору были дремучие — не в пример нынешнему шибляку. А может, и прятали тавры свои камары в здешних горах — подальше от воинов Евмела или римских легионеров. Ведь именно из латыни, языка римлян, пришло слово «пират», и употребляется сейчас в современном значении. Но вот произошло оно от греческого «пейратис», а в переводе это означает «человек, ищущий своё счастье на море». Вот и искали это призрачное счастье и тавры, и фракийцы на западном берегу Понта, и кавказские прибрежные племена, выходившие на своих камарах в морскую неизвестность.

Аязьма. Между Балаклавой и мысом Айя.

Хотите увидеть отвесные скалы вполне норвежского фьорда с климатом Средиземноморья и удивительной заповедной растительностью? Приезжайте сначала в Балаклаву, затем или морем на катере, либо пешком по извилистой тропе на головокружительной высоте — в Аязьму. А там уж и до мыса Айя недалеко.



Участок крымского побережья на восток от извилистой Балаклавской бухты навсегда привязывает к себе и обладает, по уверениям севастопольских экологов, мистической энергетикой, под влиянием которой нет сомнений в «балаклавских» похождениях Одиссея и реальности легенды о таврском храме Девы Дианы на одном из мысов. Пляжи Серебряный, Золотой — на всём участке до мыса Айя склоны гор почти вплотную подходят к морскому прибою, оставляя узкую прерывистую полосу для купальщиков. Эта местность не похожа ни на какое другое место Южного берега и как его особая часть выделена в урочище. Ценители природы ничуть не преувеличивают, когда восторгаются дивными ландшафтами: круто падающими к воде склонами, диким хаосом глыб и скал, приморским лесом — приветом из далёкого доледникового периода истории Земли. И совсем не спорят по поводу происхождения названия. С этим всё ясно: от греческого «аязьма» — освящённый, благословенный. Всю красоту и уникальность этих мест видели и в старину, вот и назвали просто, но возвышенно.

А впереди — море, стихия гибкая, подвижная. Серебряный и Золотой пляжи взаимопроникают с ней живописными акваториями бухточек Мегало-Яло и Микро-Яло. Или море продолжается и на гальке этих берегов, а они в свою очередь — в морской пучине? Кажется, нигде в Крыму нет такого единства моря и суши, как в Аязьме. А над урочищем царит Айя.

Горный узел мыса Айя, как считают известные крымские краеведы братья Ена, представлен несколькими небольшими хребтами и вершинами, отчётливо разделёнными долинами, балками и ущельями. В их названиях — тоже взаимопроникновение, как, впрочем, и во многих других районах горного Крыма. Здесь причудливо переплелись языковые традиции христианской и мусульманской культур: горы Аскети, Кала-Фатлар, Кильсе-Бурун... Тут всё разнообразие уникально — и названия, и камень, и лес, и живой мир, и море!



Как и вся Главная гряда Крымских гор, мыс Айя сложен мраморовидными известняками — осадочными горными породами, с включениями древней окаменевшей фауны — кораллами, морскими ежами и лилиями, раковинами разнообразных моллюсков. Они обитали в тёплом юрском море, том самом, с динозаврами, плезиозаврами. Даже не верится, что твердь эта когда-то была... живыми существами.

Покрывают всего великана Айя заповедные леса из можжевельника высокого и сосны Станкевича.



Это растение со светло-зелёной хвоей и рыжей корой впервые обнаружено в Крыму известным польским учёным и лесоводом Станкевичем в 1905 году, то есть всего чуть более ста лет назад. И это не какие-нибудь травки где-то в сельве Амазонки или, скажем, сине-зелёная водоросль. В исхоженном-то Крыму, оказывается, вполне можно открыть целое дерево! Долгое время ботаники совершенно не замечали своеобразия сосен, произраставших на самом западе и востоке Крымского полуострова, и принимали их за обычную здесь сосну крымскую. «Только такой наблюдательный человек, как Станкевич, смог уловить особые отличия деревьев на мысе Айя и в окрестностях Судака, — рассказывает ботаник Андрей Ена. — Он собрал несколько веток с шишками и в 1906 году передал гербарий для определения своему учителю — опытному русскому ботанику, лесоводу и географу Сукачёву. На основании этих сборов он-то и описал новую для науки разновидность сосны пицундской, назвав её в честь своего ученика и первооткрывателя сосной Станкевича».

Здесь же можно встретить одно из наиболее декоративных деревьев — земляничник мелкоплодный, или «крымскую бесстыдницу».



В Крыму проходит северная граница распространения этого удивительного растения. Ежегодно в разгар июльской жары оно лоскутами сбрасывает тонкий верхний слой красноватой растрескавшейся коры и обнажает молодую кору светло-фисташкового цвета, нежную, как бы припудренную. Постепенно она приобретает розовый, а затем — красновато-коричневый оттенок. Кстати, растение это — из семейства вересковых. Отсюда и кожистые листья, и цветочки в форме фонариков-кувшинчиков. Земляничник — это, по сути, гигант семейства вересковых, вереск — дерево. Это так же непонятно, как и то, что арбуз — ягода. Да ещё и единственный вид произрастающих на Украине вечнозелёных лиственных деревьев, одно из немногих реликтов доледникового периода. На территории от мыса Айя до Алушты найдено немногим более сорока «убежищ» этого реликтового «вереска». Наиболее крупное его местообитание находится на заповедном мысе Мартьян.



Вместе с сосной Станкевича и земляничником меж скал и провалов растут дуб пушистый, ясень, можжевельники, различные кустарники. Зелёный мир мыса Айя насчитывает до полутысячи видов растений, из которых 28 занесены в Красную книгу Украины. Труднодоступный лес даёт укрытие животным, здесь обитают косуля, лисица, заяц-русак, каменная куница, белка, летучие мыши. Из птиц наиболее распространены синица, чёрный дрозд, сойка.

И ещё об уникальности этих мест. На мысе Айя находится одно из немногих крымских местообитаний крымского геккона, занесённого в Красную книгу Украины. «Это такая медлительная ящерица, зато по потолку может лазить!» — говорит мой племянник Ромка, не по годам начитанный и бредящий динозаврами. Гекконов он уже видывал, но на тёплых камнях у Херсонеса. «А ещё он пищит», — добавляет Ромка и щурится на заходящее солнце. Он уже знает, что эта ящерица — абориген Крыма. Она пережила здесь ледниковый период, однако сейчас её существование под угрозой. Парень согласен взобраться на Айя этим летом: как-никак тот же крымский геккон — почти родственник его любимых диплодоков и птеродактилей! Но перевожу разговор на пиратов-тавров в окрестностях нынешней Балаклавы. Пускай гекконы себе пищат на Айе без любопытства людского. Кстати, пресмыкающееся впервые описано тоже не так давно — в 1868 году, но вот изучается зоологами только с конца пятидесятых годов века прошлого.

А море у Айи и Аязьмы — мир иной, параллельный нашему. Где-то там — уникальные подводные ключи пресной воды, так называемые субмаринные источники. Это так вливается в глубины чистейшая водица — через крымский карст, собирающий по капле влагу с крымских нагорий. Где-то там — интереснейший подводный мир жизни, вмещающий всё — от глупых рыбёшек до черноморского змея Блэкки, по легендам, обитающего в подводных пещерах А
йи.